?

Log in

No account? Create an account
borey3
http://russkiymir.ru/publications/214157/

Алексей Фёдоров
30.09.1016



30 сентября исполняется 125 лет со дня рождения Отто Юльевича Шмидта, с чьим именем когда-то не только в нашей стране, но и во всём мире связывали освоение суровой и непреклонной Арктики.


Сегодня Шмидта вспоминают редко, да и то потому, что именно он возглавлял экспедицию, отправившуюся в 1933 году на «Челюскине» через весь Ледовитый океан. В самом конце пути пароход угодил в ледяную ловушку и после долгих пятимесячных злоключений затонул. Но люди успели высадиться на льдину, и затем их самолётами вывезли на «большую землю». За эпопеей «челюскинцев» тогда следил весь мир, и удачное их спасение вызвало всеобщую и искреннюю радость.
Катастрофа «Челюскина»

Это событие запомнилось ещё и потому, что лётчики, участвовавшие в беспрецедентной спасательной операции, стали первыми Героями Советского Союза. Да и сам Отто Юльевич, читавший для согрева соратников лекции по философии и получивший «только» орден Ленина, вошёл в каждый советский дом. Его портреты с огромной дед-морозовской бородой печатали в газетах чаще прочих, а сам он постоянно и горячо выступал по радио. Одним словом, событие было неординарное и позитивное, и только самые наблюдательные, вроде Бернарда Шоу, не упустили из виду, что за финальным ликованием скрывалась большая неудача.
Вообще-то история «Челюскина», в которой хватало авантюры и недомыслия, подтвердила очевидное: на обычном корабле Северный Ледовитый океан не переплыть. И обойтись малыми средствами в Арктике тоже не получится. Для её освоения понадобятся мощные ледоколы, полярная авиация, хорошая метеослужба и многое-многое другое, чего тогда у страны не было. И после такой «подсказки» государство наконец-то перестало дешевить и принялось по-настоящему вкладываться в Север.

                                                                             
Если в 1933 году на полярные программы было выделено 18 миллионов рублей, то в 1937 году – 400 миллионов.  Общая сумма затрат составила почти миллиард рублей, и, как показала нагрянувшая вскоре война, всё это оказалось не зря. Ведь с Тихого океана по Северному пути проходили наши военные корабли и поступала некоторая часть ленд-лизовских грузов, столь необходимых и для промышленности, и для воюющей армии. И выходит, что фиаско с «Челюскиным» оказалось весьма полезным не только в пропагандистском, но и практическом плане. Впрочем, полярная биография Шмидта этим происшествием отнюдь не исчерпывается и включает немало настоящих достижений, о которых мы почти ничего не знаем. Как не знаем и того, что на Севере он оказался почти «случайно».

Его ценил сам Ленин
В самом деле! Как мог известный математик, активный чиновник Наркомата продовольствия, реформатор системы школьного образования и, наконец, главный редактор первой по счёту Большой советской энциклопедии оказаться на Севере? Можно сколь угодно размышлять о превратностях судьбы, но ответ весьма неожиданный: как и в случае с «Челюскиным», Шмидту помогла беда. А именно – туберкулёз лёгких.
Вспыхнувшую в юности болезнь удалось как-то залечить, но временами, раз в десять лет, она вновь заявляла о себе. Во время очередного обострения Шмидта направили в Австрию, где он лечился чистым горным воздухом, а между делом окончил школу альпинистов. И когда в 1928 году в кремлёвских кабинетах решили разведать южные границы, проходившие по ещё неизведанному Памиру, советско-германскую экспедицию возглавил именно Отто Юльевич.
На высоте он оказался не только пытливым учёным, хорошим спортсменом и отличным товарищем, но ещё и умелым руководителем. Ведь натуральные немцы не смогли даже забраться на азиатские вершины, зато русские под началом «своего» немца умудрились тщательно изучить их и даже придумать им названия: пик Дзержинского, Свердлова, Ленина. Упорство и азарт Шмидта были очевидны, и когда в Кремле обратили взор уже на Север, то один из участников экспедиции, занимавший в правительстве значимый пост, рекомендовал именно его.

                                                                                                   

В 1920–30-е годы в советской России хватало опытных полярников, таких как Владимир Юльевич Визе и Рудольф Лазаревич Самойлович. Но почти все они с точки зрения властей для руководства ответственным делом не годились: то происхождение у них отнюдь не трудовое, то политические взгляды какие-то сомнительные. Зато Шмидт подходил по всем статьям. В 1919 году он стал членом партии большевиков. Его хорошо знали в советском правительстве, где он верой и правдой трудился с 1918 года. Наконец, за ясность ума и умение быстро вникнуть в любое дело его ценил сам Ленин. И всё это имело значение, так как первая экспедиция Отто Юльевича имела чисто политическое значение: нужно было раньше норвежцев или кого-нибудь ещё заявить права на Землю Франца-Иосифа.
В 1929 году Шмидт на ледокольном пароходе «Седов» достиг далёкого архипелага, основал там геофизическую обсерваторию, и с тех пор безлюдная земля стала русской. В следующем году состоялась ещё одна экспедиция, в ходе которой были открыты ранее неизвестные острова. А в 1932 году новоявленный полярник на ледоколе «Александр Сибиряков» за одну навигацию прошёл от Архангельска до Берингова пролива и тем самым положил начало регулярным плаваниям по Северному морскому пути.
Отец Севморпути
Успех Шмидта был столь велик, что руководство страны в конце 1932 года учредило Главное управление Северного морского пути. Его первым руководителем без особых раздумий назначили Шмидта. И на этом посту за шесть лет он сумел сделать то, на чём до сих пор держится Северный путь: основал сеть метеостанций, определил основные маршруты, привлёк к работе лучшие кадры.
Впрочем, среди всех этих административных хлопот наибольший интерес у Отто Юльевича вызывали научные исследования Арктики. Они стали его заветной мечтой, ради которой он был готов вновь, как и в 1933 году, пойти на отчаянный подвиг. Правда, на этот раз рисковать ему лично запретили категорически. И на дрейфующую научную станцию «Северный полюс – 1» отправилась группа специалистов во главе с Иваном Дмитриевичем Папаниным.
                                                                             

Именно за организацию этой экспедиции Шмидт летом 1937 года получил свою самую высокую награду – Золотую Звезду за № 35. Однако в народной памяти это событие не отложилось: вся слава досталась тем, кто 9 месяцев дрейфовал по холодным водам и кого пришлось спасать почти так же, как четырьмя годами ранее  – «челюскинцев». К тому же в 1938 году Шмидт как-то слишком «тихо» ушёл из Главсевморпути и вообще навсегда расстался с Арктикой, уступив место Папанину. И всё потому, что увлёкшись дрейфующей станцией, Отто Юльевич совершенно позабыл о главной своей обязанности – обеспечивать навигацию на Севере. Ведь осенью 1937 года почти все корабли, в том числе иностранные, попали в ледяной плен и многие ушли на дно…
Организатор науки
Надо заметить, что пренебрежение к административной работе, формальностям и чиновничьему «политесу» не раз доводило Шмидта до «опалы». В начале 1920-х годов он занимался созданием системы техникумов и наводил порядок в школьном образовании, которое едва не рухнуло под напором безумных экспериментаторов.
Занимался он и реформой вузовской системы, участвуя в разработке новых учебников и создании нормальных условий работы для преподавателей, а также в подготовке новых поколений учёных. Кстати, именно Шмидт ввел в обиход слово «аспирант».
Однако во время дискуссии о том, чему же учить молодёжь, Шмидт не уступил Луначарскому и Крупской, которые были сторонниками политехнического образования. В результате из образования ему пришлось уйти и заняться изданием Большой советской энциклопедии, которую он считал делом всей жизни.

                                                                           

Ещё раз слишком энергичный и совсем не дипломатичный Шмидт «погорел» в 1942 году. После суровой Арктики он оказался в Академии наук СССР в должности вице-президента. Ещё до войны он начал создавать новые институты, открывать кафедры и помогать учёным, обращая внимание на их труд, а не партийность и тому подобные «моменты». Когда же началась война, он взвалил на себя все обязанности по поддержанию в Академии наук рабочего режима. Это была прямая обязанность президента, но Комаров вместо Казани, куда эвакуировали Академию, уехал в Свердловск и занялся там своим лечением. Когда же в начале 1942 года Шмидт предложил ему на утверждение перспективный план работы для Академии, он пожаловался Сталину, что его пытаются отодвинуть в сторону…
Жажда знаний
Вряд ли Шмидт переживал из-за своих «падений». В нём всегда, с подростковых лет и до самой кончины, наступление которой ускорил туберкулёз горла, была жажда знаний. Благодаря этой жажде он ещё в ранней юности в совершенстве овладел математикой, а будучи студентом, занялся разработкой теории групп и достиг таких успехов, что сразу же получил признание старших коллег и место приват-доцента в Киевском университете.
В 1917 года из университета он ушёл и погрузился в, казалось бы, далёкие от математики сферы. Но под рукой у него всегда была толстая тетрадь, в которой он рассчитывал то эмиссию денежной массы в стране, только что пережившей Гражданскую войну, то место залегания рудного массива в районе Курской магнитной аномалии, то вероятность захвата в системе трёх гравитирующих тел галактического масштаба.
С каждым годом его интересы только ширились, охватили географию, геофизику, астрономию, но оставались исключительно научными и продвигали его к тому, что он считал самым важным, – к постижению законов происхождения Вселенной.
                                                                     

Впрочем, помимо этого была у Шмидта ещё одна страсть, мешавшая ему заниматься карьерой и добыванием земных благ, – общение. Речь, конечно же, идёт о том общении, которое помогало и самому Шмидту, и его собеседнику добраться до сути проблемы, приблизиться к истине. Возраст, происхождение, чины, статусы не имели здесь никакого значения. Только желание увидеть, понять и постичь. И потому Отто Юльевич отвечал на бесчисленные письма не только маститых учёных, но и провинциальных студентов и совсем юных пионеров, многие из которых и продолжат главное дело его жизни.
 
 
borey3
http://russkiymir.ru/publications/207379/?_utl_t=lj Три подвига Алексея Маресьева

Алексей Фёдоров

20.05.2016

20 мая исполняется 100 лет со дня рождения Алексея Петровича Маресьева, знаменитого советского лётчика, воевавшего без обеих ног. Благодаря писателю Борису Полевому и актёру Павлу Кадочникову он в 30 лет стал легендой. Но лишь незадолго до своей смерти, наступившей в 2001 году, он просто и даже обыденно рассказал такое, отчего повесть о нём и в самом деле стала настоящей.


Главный день в жизни
О Маресьеве принято говорить, что главным событием в его жизни оказались те 18 суток, в течение которых он, сбитый за линией фронта, по заснеженному лесу настойчиво добирался к своим. Кто-то утверждает, что переломным моментом для него стало неожиданное решение во что бы то ни стало вернуться в строй и воевать до Победы, несмотря на гангрену и ампутацию ног. Но сам Алексей Петрович чаще вспоминал тот отнюдь не героический день, когда в юности, черпая из Волги воду для полива бахчи, он услышал над собой мотор аэроплана и так залюбовался им, что лёг прямо в воду, чтобы лучше видеть удивительный полёт.


Именно так он встретил ту настоящую мечту, которая определила всю жизнь. Ведь именно желание летать подвигло юношу, непрестанно болевшего и месяцами лежавшего в кровати, поехать на Дальний Восток, где, по утверждению опытного доктора, могли пройти все его болячки. И эта тяга к небу помогала ему, строителю Комсомольска-на-Амуре, находить время и силы на регулярные занятия в аэроклубе. Наконец, именно неизменная страсть к высоте и скорости «вытянула» его из того отчаяния, в котором он едва не утонул, когда после операции не нашёл ног под одеялом.
Летать Маресьев научился ещё до того, как в 1937 году был призван в Красную армию. Поэтому служить он стал по специальности, в пограничном авиаотряде на Сахалине, а затем его отправили доучиваться в лётную школу и авиационное училище, благодаря чему он вскоре оказался почти на родине – в Ростовской области. Боевой опыт у Маресьева появился только в августе 1941 года, но к тому времени он уже был хорошим лётчиком. По крайней мере, мастерства ему хватило на то, чтобы не только остаться живым в годину разгрома наших ВВС, но и до апреля 1942 года сбить три немецких транспортника. К слову сказать, Александр Иванович Покрышкин, который впоследствии говаривал, что кто не воевал в 41-м и 42-м, тот не знает настоящей войны, за то же самое время также подбил 3 вражеских самолёта. Впрочем, опыт вовсе не исключал досадных ошибок и промашек. Тот же Покрышкин свой «счёт» открыл, сбив по ошибке советский бомбардировщик, а Маресьев просто… поторопился.

До своих – рукой подать
Дело в том, что весной 1942 года между озёрами Ильмень и Селигер у неприметного города Демянска наши войска сумели окружить около 100 тысяч немцев. Немцы тогда были уверены в своей победе и потому оборону держали геройски, получая всё необходимое по воздуху. И чтобы нарушить этот воздушный мост, наши ИЛы под прикрытием частенько «утюжили» немецкие аэродромы в Демянском котле. Но поскольку враги в воздухе появлялись редко, на очередную штурмовку вместо большой группы истребителей отправилось всего четыре, под началом лейтенанта Маресьева.
До цели они долетели, но там встретили троекратно превосходящего их противника. Немцы были настроены серьёзно. Никакой игры в «клещи», о которой написал в повести Полевой, они и не думали заводить, а сразу принялись расстреливать самолёты. И Маресьев всё сделал правильно. Когда от прямого попадания его двигатель стал глохнуть, он оторвался от «мессершмиттов» и решил сесть на лёд небольшого озера среди чащи. Да только слишком рано выпустил лыжное шасси, которое зацепилось за верхушки сосен, из-за чего самолёт тут же рухнул в глубокий снег.
То, что происходило в последующие длинные дни и ночи, даже представить трудно. Французу Анжелю Казажусу, который стал лётчиком после того, как посмотрел фильм «Повесть о настоящем человек», Маресьев уже в 1990-е годы лаконично скажет, что «выбираться из леса было труднее и страшнее, чем это показано в картине».
И это несмотря на то, что никаких немцев там не было и в помине: кругом глухие леса и болота. Да и схватки с медведем-шатуном, которую описал в начале своей повести Полевой, тоже не было. Зато имелся бортовой паёк, в который входили по 3 банки сгущённого молока и мясных консервов, почти килограмм галет, сахар и даже шоколад. Но всё это не имело никакого значения. Потому что серьёзно повредивший ступни пилот оказался в полном одиночестве среди бескрайнего и глухого леса, не зная, куда же идти, точнее, ползти. Не зная, что до своих, как потом выяснили исследователи, ему было рукой подать – каких-нибудь 8–10 километров.
Безнадёжный
О своём пребывании в госпитале Маресьев тоже обычно отмалчивался. И не только потому, что не хотел своими откровениями развеивать безупречную легенду, созданную Полевым. Просто нелегко вспоминать о том, как его, чудом вернувшегося к людям, сперва признали безнадёжным, поскольку с момента травмы прошло три недели, и положили в холодную, глухую, с заколоченными окнами комнату – умирать. И о том, как хирург Теребинский чуть ли не случайно, проходя мимо, увидел его и тут же принялся оперировать, пообещав сохранить ноги.
Нелегко было вспоминать даже тех, кто помог ему в те страшные дни: участливых медсестёр, неунывающего комиссара Семёна Воробьёва и того самого лётчика, что летал в Первую мировую войну, несмотря на ампутацию одной стопы. Ведь какой бы искренней ни была их помощь, каким бы ободряющим ни был стародавний пример, мысль об утраченных ногах была сильнее. И заглушать её приходилось тогда не только словами, но и водкой, в чём Маресьев в конце жизни признался корреспонденту газеты «Красная звезда» Анатолию Докучаеву.
Впрочем, когда желание летать всё же одержало победу в душе Алексея Петровича, он сразу принялся тренироваться: ходить, прыгать, бегать и, конечно, танцевать. Правда, танцевать пришлось не с медсёстрами, которым боялся отдавить ножки своими бесчувственными протезами, а с соседями по палате, специально надевавшими для такого дела рабочие сапоги.

«Годен во все рода авиации»
Всего за полгода Маресьев научился ходить так, что редкий человек замечал что-то неладное в его походке. И уже в начале 1943 года комиссия записала в личном деле старшего лейтенанта: «годен во все рода авиации». А в феврале он совершил первый после ранения полёт, причём в этом ему помогал заместитель начальника лётной школы Антон Федосеевич Белецкий, который и сам летал с протезом вместо правой ноги.
Наконец, в июне того же года Маресьев прибыл на фронт и столкнулся с последним, ожидаемым, но практически неодолимым препятствием: человеческим страхом. Никто из лётчиков 63-го Гвардейского истребительного авиационного полка, который тогда готовился к предстоящей Курской битве, не захотел брать его в напарники. И целый месяц ему пришлось летать только над аэродромом, пока Александр Михайлович Числов, командир одной из эскадрилий, не взял его с собой на боевое задание… под расписку! Но этого хватило, чтобы истосковавшийся по делу Маресьев сразу же показал, чего стоит в небе. Чуть ли не в первый вылет он на глазах командира сбил немецкий истребитель, а на следующий день в неравном бою «завалил» ещё два «фокке-вульфа» и спас от верной гибели сослуживцев.
Через месяц, в конце августа 1943 года, и результативный Числов, сбивший 15 немецких самолётов, и немало удививший всех Маресьев, у которого было 6 воздушных побед, получили по «Золотой Звезде». Вскоре после этого их пути разошлись: первый остался в боевых частях, второй же перешёл на «мирную» должность инспектора в Управление вузов ВВС, а летом 1946 года по состоянию здоровья и вовсе вышел в отставку.
Однако дружба, родившаяся из доверия, постоянно сводила их. И одна из таких встреч произошла вскоре после войны, когда Числов, находясь проездом в Москве, зашёл в гости к бывшему однополчанину. Тесная комнатушка, где ютилась молодая семья Маресьевых, так возмутила его, что он тут же написал маршалу Коневу, и вскоре герою предоставили квартиру на улице Горького – ныне Тверской. А ещё через полгода о скромном лётчике на протезах узнала вся страна, правда, «виноват» в этом был не Числов, а Полевой.

Случайная слава
Трудно представить, но до самого конца 1946 года, когда впервые напечатали «Повесть о настоящем человеке», имя Маресьева (в книге – Мересьева), знали немногие. Только боевые товарищи Алексея Петровича да те, кто вольно или невольно вошёл в его судьбу, могли поведать о его подвигах в снегах Валдая, на больничной койке и в синем небе.
Впрочем, известность могла обрушиться на лётчика и раньше, в 1943 году. Ведь тогда, осенью, в прославленный своими героями 63-й полк приехал именитый корреспондент «Правды» Борис Полевой. Прибыл для того, чтобы взять интервью у командира полка, аса Андрея Федотова, но тот указал на своего заместителя Числова как настоящего титана. Тот же, уклоняясь от расспросов, поведал московскому гостю о безногом лётчике, и Маресьеву пришлось всю ночь рассказывать свою историю.
Обычно Полевой писал свои очерки быстро, даже стремительно. Но заметка о небывалом герое в главную газету страны не попала. Некоторые утверждают, что сам Сталин одобрил её, но публиковать воспретил, ибо не хотел, чтобы появились слухи о том, что в Красной армии от безысходности «дошли» до использования инвалидов. Так или нет, сейчас не важно. Зато важно, что о Маресьеве журналист вновь вспомнил, когда был на Нюрнбергском процессе. Опять-таки неизвестно, какая здесь взаимосвязь, но сразу после возвращения из Германии Полевой на одном дыхании, в течение 19 дней, написал своё самое известное произведение.
С каких-то пор появился слух о том, что Маресьев книгу о самом себе так и не прочёл. Может быть. Но как тогда он смог консультировать актёров фильма, который в 1948 году снимали по мотивам повести, а впоследствии, на склоне лет, рассказывать «как было на самом деле»? Скорее всего, Алексею Петровичу хватило самой жизни, которую не смогли бы передать никакие талантливые книги и кинофильмы. А на выдумки писателя, среди которых и голодный медведь, и припорошённая снегом санитарка, и сожжённая немцами деревня, и слишком правильный комиссар, и придуманный лётчик Карпович вместо реального, но «неудобного» Прокофьева-Северского, он смотрел с пониманием.
Все эти драматические детали нисколько не искажали правду о войне. И не мешали воодушевлять десятки тысячи инвалидов, которые, подобно Мересьеву, оказались перед пропастью физической беспомощности. Поэтому Маресьев не чурался того, чтобы упрочить легенду и ради этого прогуляться с Полевым по набережной Москвы или встретить своих спасителей, «мальчишек», одному из которых уже в 1943 году было 20 лет, на перроне вокзала. Но сам он оставался живым, простым и скромным человеком.
Самое важное в истории Маресьева заключается в том, что слава нисколько не закоптила его душу и помогла свершить ещё один, третий по счёту, подвиг. Он много ездил по Союзу и часто выезжал за рубеж. Каждый месяц, каждую неделю он выступал в больших официальных залах, на знаменитых стадионах или в маленьких сельских школах. Он постоянно встречался с самыми разными людьми, от Генерального секретаря ЦК КПСС и маршалов Советского Союза до космонавтов и маленьких пионеров.
Но среди этой суеты ‒ когда важной, а когда и нет ‒ он помнил о ветеранах и инвалидах войны. Ходил по высоким кабинетам, чтобы «выбить» для них квартиры, годами бился за то, чтобы начался выпуск автомобилей для людей, лишённых ног и рук. А ещё приложил уйму усилий только для того, чтобы страна узнала и других героев, которые, как и он, сражались вопреки своим физическим недостаткам. Ведь только среди лётчиков таких оказалось восемь: А. Ф. Белецкий, Л. Г. Белоусов, А. И. Грисенко, И. М. Киселёв, Г. П. Кузьмин, И. С. Любимов И. А. Маликов, З. А. Сорокин. А не знали о них только потому, что, по меткому замечанию Маресьева, не нашёлся на этих героев Полевой.
 
 
borey3
http://russkiymir.ru/publications/205253/

Транссиб: великая русская дорога

Алексей Фёдоров11.04.2016



Ровно 125 лет тому назад, в 1891 году, началось возведение Транссибирской магистрали, которая и поныне считается одним из самых грандиозных инфраструктурных проектов в истории человечества. Железная дорога через всю Евразию не только приблизила далёкий Восток к сердцу страны, но и положила начало многим городам, без которых уже невозможно представить Россию.

Существование Транссиба стало обыденностью, поэтому мы редко осознаем всё величие этого проекта. Старые рельсы давно заменили новыми, вдоль полотна стоят вполне современные столбы электропередач, а вокзалы удивляют современной архитектурой. Зримых свидетельств от тех времён, когда рождалась дорога, осталось совсем немного. И поэтому вряд ли пассажиры, пересекающие Уральские горы по железной дороге и направляющиеся в Сибирь или на Дальний Восток, задумываются, что едут по тому самому Транссибу, о котором читали в учебниках по истории. Скорее, они считают часы и дни, оставшиеся до заветной станции, и мечтают о том, как бы поезд ускорил свой ход. А ведь когда-то, без рельсов, этот путь занимал без малого три месяца. И именно это обстоятельство заставило Александра III поставить подпись под рескриптом о строительстве Транссибирской железной дороги. Хотя многим тогда эта затея казалась почти безумной.
Помочь запущенному краю
Мысли о том, чтобы проложить рельсовую дорогу через всю Сибирь, в умах российских инженеров, чиновников и даже правителей зародились давно. Есть свидетельства, что первые проекты такого рода появились ещё при Николае I, которого считают консерватором, но который весьма благоволил железным дорогам. Но всерьёз о Великом сибирском пути впервые заговорили при Александре II. Именно при нём Россия наконец-то присоединила Дальний Восток – и было решено утвердиться на берегах Тихого океана. А опыт недавней Крымской войны убедил всех, что железные дороги нужны и для войны, и для развития торговли, и даже для престижа. Правда, в эпоху Великих реформ денег на большие проекты попросту не было, а частники, которые очень бойко строили дороги в Европейской России, о Сибири даже не помышляли. Слишком далеко, слишком дорого и просто невыгодно. Ведь на огромных пространствах почти никто не живёт, а значит, и ездить никто не будет.
Ситуация кардинально поменялась только в 1880-е годы, при царе Александре III. Хотя современная интеллигенция к нему по большей части не благоволила, именно в его царствование Россия вышла из финансового кризиса, в котором пребывала почти 30 лет. В стране появились деньги, столь необходимые для больших дел. Вместе с этим правительство вдруг осознало, какую выгоду заключают в себе железные дороги, и начало массово скупать их у частных владельцев. И не только скупать, но и строить новые, в том числе и за Уралом. Всё это сказалось на том, что разведка местностей, наиболее пригодных для прокладки будущей Сибирской магистрали, началась уже в 1882 году, с благословения самого царя. Однако даже при таком резвом старте дело могло затянуться надолго, если бы не два обстоятельства.
   
Памятный знак в честь 100-летия строительства Транссиба
В 1886 г. на стол Александру III лёг доклад иркутского генерал-губернатора Алексея Павловича Игнатьева, в котором излагались все выгоды, военные и торговые, от сооружения железной дороги в Сибири. Император, внимательно прочтя донесение, написал на нём: «Уже сколько отчетов генерал-губернаторов Сибири я читал ‒ и должен с грустью и стыдом сознаться, что правительство до сих пор почти ничего не сделало для удовлетворения потребностей этого богатого, но запущенного края. А пора, давно пора». И эта резолюции, по сути, стала началом Транссиба. Потому что Александр наконец-то взялся за дело: создал особое совещание, которое занялось изысканиями пути, и заодно поручил Русскому техническому обществу в кратчайшие сроки разработать технический проект долгожданной дороги.
Но не только иркутский генерал-губернатор подвиг на решительные действия русского правителя и инженеров. В то самое время пришли хорошие вести из далёкой Канады, где наконец-то завершилось строительство Тихоокеанской железной дороги. И пример канадцев, проложивших свою великую дорогу в условиях, вполне схожих с сибирскими, стал козырем, которым можно было бить все доводы скептиков. А заодно на этом примере можно было поучиться тому, как правильно взяться за трудное и весьма дорогое дело. Именно этим и занимались специалисты из Русского технического общества в 1887–1891 годы.
Великий сибирский путь
Показательно, что к чужому опыту наши инженеры подошли избирательно. Они по достоинству оценили метод «быстрой укладки» сплошного рельса, который предполагал строить из любого материала, даже из кривых шпал и лёгких рельсов. Ведь главное – построить дорогу и пустить по ней поезда, а потом можно и заменить брак.

От канадцев и американцев переняли и такую хитрость, как ведение строительства сразу от нескольких пунктов, что также ускоряло весь процесс. А вот от использования паромов на реках и постройки деревянных мостов отказались категорически. Ведь первые слишком замедляли сообщение и фактически обрывали единую трассу, а вторые были слишком ненадёжны. Решение было важным: Транссибу предстояло пересечь немало крупных рек, таких как Иртыш, Обь, Енисей, Селенга, Амур, а выдержать их мощь и ширину могли только железо и камень.
Строительство Транссиба

Своё заключение инженеры передали чиновникам в декабре 1890 года. А уже весной следующего года после ожесточённых баталий в высоких кабинетах по поводу размеров финансирования, ширины путей и сроков их строительства проект был утверждён императором. Началась его многотрудная реализация, которая потребовала гораздо больше усилий и времени, чем планировалось.

Смета строительства, несмотря на все ухищрения и экономию, очень быстро вышла за рамки 350 миллионов золотых рублей, выделенных из казны, и в итоге достигла баснословных 1,5 миллиардов.

Серьёзно сдвинулись и сроки введения дороги в строй. Сначала рассчитывали завершить её к 1900 году, и действительно ‒ к этому сроку успели уложить рельсовый путь от Челябинска до Владивостока. Но в дела созидательные внезапно ворвались непредвиденные препятствия: в Китае, по территории которого проходила часть пути, разгорелось «Боксёрское» восстание, и несколько сотен свежих километров в мгновение ока было разрушено. Понадобилось ещё три года, чтобы восстановить и доделать восточно-китайский участок, известный под названием КВЖД.

На этом проблемы не закончились: через два года после проигранной Русско-японской войны пришлось во второй раз вести путь от Иркутска до Хабаровска, но теперь уже по своей земле. На это, а также  на прокладку Кругобайкальской железной дороги, заменившей неудобную паромную переправу через озеро, ушло ещё 9 лет. И лишь 16 октября 1916 года, то есть в разгар Первой мировой войны, появилась возможность без пересадок добраться от самой Москвы до Владивостока.

«Звёзды» Транссиба
За четверть века на строительстве Транссиба произошло немало событий, как радостных, так и печальных. А также появилось немало талантов, чьи имена прозвучали на всю Россию. Одним из них был инженер Николай Георгиевич Михайловский, который в 1891–1896 годы возглавлял строительство Западно-Сибирской линии Транссиба, тянувшейся от провинциального Челябинска до малообитаемой тогда Оби.
Н. Г. Михайловский
Будучи чиновником, он никогда не грешил взятками и казнокрадством, и, может быть, поэтому ему удалось так быстро, надёжно и дёшево построить свой участок Великого пути. Внимание ко всем деталям обеспечило ему не только доброе имя, но и стало причиной появления Новосибирска. Ведь сначала планировалось вести дорогу через Томск, но Михайловский выяснил, что берега Оби в том месте непригодны для возведения моста, а отклонение в сторону Томска удлиняло весь путь на 150 вёрст. Он лично подыскал удобное место для переправы, где со временем появился третий по величине город России, и, несмотря на шквал критики, спрямил Транссиб. А заодно успел под именем Н. Гарина издать три замечательные повести – «Детство Тёмы», «Гимназисты» и «Студенты».


А. В. Ливеровский
Ещё одной «звездой» Транссиба оказался Александр Васильевич Ливеровский. Впервые он появился на строительстве в 1892 году, когда студентом проходил летнюю практику, а завершил свою сибирскую эпопею в 1916 году, когда в качестве начальника работ Амурской дороги забил последний  ‒ «серебряный» ‒ костыль Великого пути. Именно он отвечал за наиболее сложные участки Кругобайкальской дороги, где впервые в мире использовал на буровых работах электричество. Именно он прокладывал вторые, необходимые для увеличения грузопотока, пути от Челябинска до Иркутска и закончил уникальный, длиной в 2600 метров, Амурский мост. Также он побывал министром путей сообщения Временного правительства, а в годы Второй мировой войны консультировал строительство ещё одной знаменитой дороги – Дороги Жизни.

Были у Великого пути и свои «злые» гении. Таковым многие считают министра финансов Сергея Юльевича Витте, который настоял на том, чтобы Транссиб прошёл по китайской территории. Однако не надо забывать, что именно Витте обеспечил бесперебойное финансирование всего строительства, а для большого проекта этом аспект важнее многих других.
С. Ю. Витте
Если же посмотреть на историю ещё шире, то можно увидеть, что благодаря кипучей деятельности Витте в области железнодорожного транспорта Россия на рубеже XIX–XX веков обзавелась не только Транссибом и другими важными магистралями, но и заводами, которые обеспечивали всё это большое хозяйство рельсами, паровозами, вагонами и всем прочим «добром». А через сорок лет эти заводы, например Уральский вагоностроительный, станут производить танки, которые как раз по Транссибу будут попадать на фронт…


Интересно, что Транссиб, потребовавший много сил и заработавший в полную мощь только через 25 лет после начала строительства, оказался настоящим рекордсменом. Ещё в начале прошлого века американцы объявили его «чудом света», а в Книгу рекордов Гиннеса он попал трижды: как самая длинная железная дорога (9288,2 км) с наибольшим количеством станций (87 пунктов) и как самое быстро построенное масштабное сооружение. Всё это так. Но главное достижение Великого пути, наверное, заключается в том, что, уменьшая расстояния, он незаметно объединяет большую страну. И к тому же открыт для нового, будь то советский БАМ или незаметно начавшаяся в прошлом году его масштабная модернизация.
 
 
borey3
Оригинал взят у kot_begemott в Семь заповедей патриота



Патриарх Кирилл решил в очередной раз блеснуть умом на очередной проповеди. На этот раз он обрушился на права человека, религию человекопоклонничества и либералов. На либералов, впрочем, сейчас нападают все. Это страшная опасность для России. Первая заповедь патриота - "найди врага, это поможет объединиться".

Занятно, что толпа овец тут же с радостью подлизнула доброму пастырю. Анализировать никому и в голову не пришло. Вторая заповедь патриотизма - "начальник ошибаться не может".

Патриарх либо не знает, либо лукавит.
...Collapse )
 
 
borey3
Всем известно, что доблестный, выдающийся поступок, когда человеку пришлось выйти за грань своих обязанностей и возможностей, называется подвигом. А ещё известно, что подвиги одних нередко покрывают ошибки и бездействие других. И чем преступнее были ошибки, тем громче приходится говорить о подвигах, которые, вообще-то, в рекламе не нуждаются.

Если не верится, что такое бывает, то давайте вспомним геройский подвиг, о котором наслышан любой русский человек – подвиг «Варяга», который принял неравный бой с целой японской эскадрой и погиб. Благодаря известной песне и школьному учебнику, мы знаем об этом крейсере почти всё. Поэтому тут и вспоминать-то нечего. Но если не торопиться и открыть любую энциклопедию, то окажется, что в том бою «Варяг» был не один – его сопровождала канонерская лодка «Кореец». И героической гибели не было – крейсер «досрочно» вышел из боя, и команда в спешке или по другой какой причине затопила его на мелководье вместе с очень стареньким «Корейцем». Сметливые японцы потом подняли корабль, отремонтировали, больше десяти лет плавали на нём сами, а потом, в 1916 году вернули его России в качестве презента.

Но самое интересное заключается в том, что во многих источниках о бое у Чемульпо ничего не говорится о потерях наших противников. Мол, только со слов капитана Руднева у них ярко пылали корабли, а вот сами японцы ничего такого не заметили. И в этом есть доля правды, поскольку в том бою японцы действительно не потеряли ни одного корабля. Правда, после горячего дела им всё-таки пришлось оправить 3 крейсера из 6 на серьёзный ремонт, причём один из «подранков» по пути затонул. То ли его доконали повреждения, то ли море сильно бушевало. Но в любом случае японский флот, который готовился напасть на главный наш порт, Порт-Артур, так и не получил от них подмоги. Впрочем, все эти любопытные детали не касаются главной тайны «Варяга»: почему крейсеру вместе с «Корейцем» пришлось сражаться против целой эскадры?

Ответ на этот странный и чуточку «непатриотичный» вопрос скрывается в уютных кабинетах. Дело в том, что русско-японская война, как и многие другие войны, началась не «вдруг», не «случайно» и совсем не 9 февраля 1904 г., как принято считать. Всё-таки начало войны является тот день, тот момент, когда было принято решение, что она состоится. Если не верите, то вспомните необычное слово «Барбаросса», которым Гитлер назвал свой план нападения на Советский Союз, утвержденный аж в декабре 1940 года. Я не знаю, как назывался план нападения японцев, но могу точно сказать, что это нападение они задумали ещё в конце XIX века.



Дело в том, что после ускоренной модернизации, которая получила название «Революция Мэйдзи» и стартовала в одно время с реформами Александра II, Япония быстро поднялась в промышленном и военном смысле и, конечно, пожелала расширения своей мощи. Для этого ей требовались новые ресурсы, природные, человеческие и прочие, или, проще говоря, новые территории. Тогда забрать всё это можно было у слабых соседей – Кореи и Китая. Но была одна проблема: на эти земли претендовала и могущественная Россия. Она насмотрелась на колониальные европейские державы, которые поделили между собой большую часть Китая, и решила не отставать от них. Поэтому, не освоив толком огромную Сибирь и едва присоединённый Дальний Восток (Владивосток был основан в 1860 году, а городом стал через 20 лет) она поспешила утвердиться в Северном Китае. Ради этого пришлось подавлять боксёрское восстания в Китае и заодно разбить китайские войска. Но в итоге Россия получила от Китая свободу действий в Манчжурии и Корее, а также земли под военные и торговые базы. Японцы, понимая, что Россия весьма сильна, предложили ей поделить сферы влияния и спокойно обживать китайские земли. Однако Николай II, подбиваемый авантюристами вроде Александра Безобразова, на взаимовыгодное сотрудничество не согласился, и сделал всё, чтобы настроить японцев на войну. При этом сама Россия к войне особо не готовилась: в то время маленькую, едва различимую даже на самой большой карте Японию за серьёзного противника никто не считал…

Смутные сомнения о том, что микадо замышляет что-то нехорошее, в Санкт-Петербурге появились только в середине 1903 года. Чтобы всё выяснить на месте в Токио отправился сам Куропаткин, тогдашний военный министр. Он специально напросился на японские военные учения, чтобы лично убедиться, насколько азиаты готовы к тяжёлой войне, и сделал очень странный вывод: «В военных школах никакого религиозного образования и воспитания не дают, храмов при школах не имеется, будущие офицеры Всевышнему не молятся ни в горе, ни в радостях. То же явление наблюдается и в армии». Из этого следовало, что японцы к войне не готовы…

Хорошо, что помимо военного министра, занятого строительством воинских церквей, у нас была ещё неплохая военная разведка. Ей удалось в спешном порядке добыть ценные сведения и на их основе в конце декабря 1903 года сделать вывод: японцы подготовку завершили и нападут в ближайшее время. Всё это доложили императору, но тот больше доверял Куропаткину и потому приказ о подготовке к войне не отдал. И тянул с этим до тех пор, пока его не известили о «внезапном» нападении противника…

Колебания Николая II оказались если не роковыми, то весьма пагубными. Прежде всего, не удалось приступить к реализации собственных военных планов. А они имелись, правда, не один, а целых три! Ведь военные, в отличие от политиков, порой проявляют больше благоразумия и «на всякий случай» имеют при себе план действий. Правда, планы, которые разработали отдельно друг от друга военный министр Куропаткин, наместник на Дальнем Востоке Алексеев и Главный морской штаб не были согласованы и притом отличались той осторожностью, которая порой губительнее всех прочих ошибок. Но это, как говорится, стратегия, уровень всей армии и флота. А вот на уровне отдельных подразделений и конкретных кораблей такие задержки и несогласования сразу же обернулись «маленькими» трагедиями, одной из которых и стала ловушка для «Варяга».




Известно, что капитан I ранга Всеволод Фёдорович Руднев за тот год, что он был командиром крейсера, несколько раз «беспокоил» начальство. То писал о том, что котлы «Варяга» неисправны и тот не может развивать высокую скорость, которую показывал прежде. То делился соображениями о том, что орудия, расположенные на палубе, нужно прикрыть броневыми щитами, чтобы осколками не убивало комендоров (артиллеристов). А перед самым началом войны несколько раз запрашивал начальство насчёт обстановки, а по сути узнавал, не пора ли уходить в Порт-Артур. Только вот ответ на этот вопрос он получил от японцев: сначала те запулили несколько торпед в «Корейца», а через несколько часов прислали ультиматум.

Ныне исследователи пишут, что в данном ультиматуме содержалось лишь требование покинуть Чемульпо, в противном случае японцы грозили открыть огонь в нейтральном порту. И ничего о том, чтобы сдать корабли. И если бы наши выполнили эту «просьбу», то всё обошлось бы мирно. Странные какие-то рассуждения… Можно подумать, что японцы напали для того, чтобы показывать противнику своё благородство и отпускать его боевые корабли. Но первый выстрел в бою всё же сделали с японского «Асама», да и торпеды, пущенные накануне сражения по «Корейцу», тоже были японские. Поэтому наши капитаны, в отличие от «диванно-морских» спецов, сразу готовились к битве.

Можно ли было избежать невыгодного сражения? Такой вопрос задавали на протяжении целого века, и ныне имеется два ответа. Раньше, когда подвиг наших моряков считался именно подвигом, особых раздумий не было: была война – надо было сражаться! Как говорится, без вариантов. Но современные историки замечают, что следовало по-тихому проскользнуть между врагами ночью. Или прижаться к кораблям других держав, и японцы не осмелились бы открыть огонь. Или вообще бросить тихоходный «Кореец» и на полных парах, достаточных, чтобы оторваться от погони, броситься к своим, в Порт-Артур. Но у глупого Руднева взыграло чувство «ложного товарищества» (да, и такое пишут ныне наши соотечественники) и он неспешно стал выходить на внешний рейд. А ещё он якобы бросился в бой для виду, чтобы не попасть под трибунал…

Уставы всех армий и флотов мира не разрешают просто так сдаваться врагу. Они требуют от тех, кто дал присягу сражаться до последней возможности. Это – воинский долг. Иначе станешь предателем. И, наверняка, Руднев и Беляев, о котором как о младшем командире обычно забывают, помнили об этом. Но лично мне кажется, что на душе у них было и другое чувство. Кто радел за своих бойцов или просто друзей, наверняка знает, какое. Другое дело, что часовой бой действительно прошёл для нас неудачно. И причин тому было много, причём некоторые из них не хочется признавать…



Согласно рапорту Руднева, с «Варяга» менее чем за час выпустили тысячу снарядов, почти весь боезапас. Причём стреляли даже из мелкокалиберных орудий, снаряды которых заведомо не могли причинить никакого ущерба бронированному противнику. Однако впоследствии японцы установили, что это количество было в разы меньше. Да и попаданий у наших комендоров было меньше, чем у противника, который, кстати, не смог использовать своё численное превосходство в узком проливе. И выходит, что наши палили кто во что горазд, хаотично, зачастую «пальцем в небо»! То ли у наших моряков зашкалил адреналин, то ли сказалась их откровенно слабая артподготовка, то ли просто была паника. Но через час от отчаянной пальбы у японцев особых повреждений всё-таки не было, а вот «Варяг» пылал именно так, как о том поётся в известной песне, текст которой сочинил австриец…

Поспешность, с которой «Варяг» недальновидно затопили на мелководье, можно воспринимать по-разному. Хотя, если не кипятиться, то можно легко понять простую вещь: выбора-то у наших моряков не было. Всякие бывают порты, но обычно глубина в них небольшая. Вот и в Чемульпо глубины были неважные. Да и перед лицом врага нужно было поторопиться, чтобы успеть пересесть на нейтральные корабли. Причём спешили так, что едва не забыли кочегара, потерявшего сознание от попадания снаряда в трюм и заваленного углем. Найти его помогла собачка, которую он в обход правил держал на корабле. И никакого облегчения от того, что всё «благополучно» закончилось и можно расслабиться, не было. Наоборот, когда офицеры и матросы плыли на чужих кораблях домой, в Одессу, они думали, что за столь неудачный бой их ждёт суровое наказание…

Их ожидания не оправдались. Ещё до того, как варяжцы добрались до родной земли, их объявили героями. А уж на Родине встречали их шумно, радостно и с какой-то излишней помпой. Потому что правителям России, так неудачно вступившей в войну, надо было убедить и своих, и всех остальных в том, что с такими богатырями нас ждёт только победа. Нужно было прикрыть массу ошибок и массу неудобных вопросов, как-то оправдать первые, пока ещё не очень большие, но бьющие по самолюбию и престижу поражения. Поэтому и пошли в ход красивые речи, щедрые награды всему экипажу, патриотические открытки с изображением героического крейсера. А когда обрушились настоящие, большие поражения, то за «Варяг» и вовсе стали хвататься, как за последнюю соломинку…




Надо признать, что после окончания печальной русско-японской войны, после революции 1905 года, после Первой мировой о «Варяге» и тем более «Корейце» надолго позабыли. Только раны моряков и песня австрийца, об авторстве которого упорно умалчивали, поддерживали память о недавнем ещё событии. А после революции 1917 года и Гражданской войны и вовсе было не до того. И вспомнили о крейсере только в 1945 году, когда наши войска блестяще, в две недели разбили миллионную Квантунскую армию и освободили потерянный 40 лет тому назад Порт-Артур. Круг замкнулся. От поражения наконец-то пришли к победе, и можно было вновь вспомнить о старом подвиге. Тогда на разрушенной могиле Руднева поставили памятник, ещё живые «варяжцы» (но не «корейцы») в дополнение к георгиевскому кресту получили медаль «За отвагу», а на экранах появился знаменитый «Варяг», который посмотрело несколько поколений мальчишек. Подвиг вошёл в учебники и окончательно превратился в легенду. Слишком красивую и вдохновляющую, чтобы в ней нашлось место правде, которая наводит на печальные выводы и показывает не только силу героев, но и их слабости. А ведь свои слабости нужно знать даже лучше, чем достоинства, чтобы в следующий раз не пришлось ошибки прикрывать подвигом.
 
 
 
borey3
27 February 2016 @ 11:51 am
http://russkiymir.ru/publications/202119/?_utl_t=lj Лунные гонки

Алексей Фёдоров


03.02.2016


Ровно полвека тому назад состоялась первая успешная или, как обычно говорят специалисты, мягкая посадка на Луну. Именно 3 февраля 1966 года советская автоматическая станция «Луна-9», добиравшаяся до цели трое суток, прилунилась в Океане Бурь и передала первые фотографии мерцающего ландшафта.
Спустя десятилетия после полёта Юрия Гагарина, выхода Алексея Леонова в открытый космос и тем более знаменитой высадки Нила Армстронга и Эдвина Олдрина на Луну это событие не представляется чем-то значительным. Так, один из технических моментов, о значении которого помнят и могут судить только профессионалы. Между тем именно это прилунение является достижением весьма выдающимся, причём не простым, а тройным!
Луна (вид с МКС)
Пыль и радиация
Прежде всего, стоит напомнить, что  «Луна-9» завершила череду досадных неудач, которые обрушились на советских конструкторов и специалистов по космическим полётам. Ведь попытки посадить технику на безлюдную поверхность предпринимались с января 1963 года, и за три года их набралось целых восемь. Но всякий раз что-то мешало: то на старте взрывалась ракета-носитель, то станция отклонялась от заданной траектории и нечаянно превращалась в спутник Солнца, а трижды она попросту разбивалась, упав на столь желанную Луну. Для первых шагов в космосе такой показатель – 1 положительный результат из 9 попыток – вполне приемлем, но можно себе представить, сколько душевных сил он стоил тем, кто занимался запусками. Тот же Сергей Королёв, со слов коллег, каждую неудачу воспринимал очень тяжело, хотя и не показывал виду. И до посадки он не дотянул – умер 14 января 1966 года на операционном столе. К тому же первый успех вовсе не был гарантией того, что больше аварий не будет.
Вторым замечательным достижением было то, что все, включая и американцев, убедились в самом главном: на лунную поверхность можно садиться. Сейчас-то мы знаем, что она не то чтобы ровная, но уж точно твёрдая. А в середине прошлого века почти все учёные утверждали, что Луна покрыта толстым слоем космической пыли, которая миллионами лет спокойно оседала, не тревожимая ни водой, ни ветрами, ни чем-нибудь другим. Поэтому ожидали, что как только корабль прилунится, он тут же на десятки или даже сотни метров провалится в пыль, а вместе с этим пойдут прахом и надежды на покорение спутника Земли.
На практике всё вышло несколько иначе. Стокилограммовая станция за несколько мгновений до столкновения отделилась от перелётного блока, бодро проскакала несколько метров по Луне и мирно улеглась на ней, раскрыв свои изящные лепестки-антенны. В результате геологам пришлось срочно выявлять ошибку в своих расчётах (оказалось, что объёмы космической пыли были очень преувеличены), а специалистам по полётам готовить новые аппараты. Заодно была получена информация об интенсивности радиации, которая считалась повышенной из-за космических лучей и излучения лунного грунта. И сделан вывод о том, что такая радиация настоящим космонавтам не помеха.
Кто первый на Луне?
Впрочем, когда всё-таки вспоминают о «Луне-9», то чаще всего говорят о том, что мы прилунились первыми! Так оно и есть: американцы начали тянуться к Луне с 1961 года, то есть на три года раньше нашего, но их «Сервейер-1» сел на дно одного из лунных «морей» через четыре месяца после советской станции. Да и провалов в этом деле у них было, пожалуй, больше нашего. Только мало кто говорит о том, что «Луна-9» стала для Советского Союза последней и вовсе не решающей победой в лунной гонке. Ведь высадиться на печальную Луну или хотя бы облететь её нашим космонавтам, в отличие от «их» астронавтов, так и не привелось.
   
Советская станция «Луна-9»
Как и полагается, причин этому предостаточно. Тут и весьма скромное – раз в десять меньше, чем у НАСА, – финансирование. И явное, в сравнении с американцами, запаздывание с началом работ по лунной программе. Ведь в США за неё взялись через месяц после полёта Юрия Гагарина, потому что поняли: нужно любой ценой перекрыть успех Советов в космосе и тем самым вернуть себе звание ведущей державы.
У нас же «за Луну» принялись только летом 1964 года, когда американский «Рейнджер», уже седьмой по счету, настолько приблизился к ней, что сумел в хорошем разрешении сфотографировать знаменитые моря и океаны. Однако из-за смены политического руководства и внезапной смерти Королёва серьёзные работы начались только с середины 1966 года, когда у идейных конкурентов уже появилась мощная и надёжная ракета «Сатурн-5», сконструированная немцем фон Брауном, и стартовала привязанная к ней программа «Аполлон». Наконец, свою лепту в наше отставание внесли конструкторы ракет – сам Королёв, Челомей, Янгель и присоединившийся чуть позже к их перепалкам Глушко. Каждый из них настаивал на собственном варианте носителя, который мог бы выдать две космические скорости и довезти людей до Луны. И в ходе столкновения их идей, а отчасти и амбиций, пропала не только масса времени, но и тот задор, слаженность, которые так помогли при прорыве в космос.
Впрочем, была и ещё одна причина отставания. Если взглянуть внимательней на мотивы руководителей советской лунной программы, то окажется, что никто из них особо на Луну и не стремился. Это американцам нужно было доказывать, что они первые, поэтому они забыли обо всём, разработали план и следовали ему, не отвлекаясь ни на что другое. Наши же космические инженеры были заняты не только Луной: они продолжали создавать ракетно-ядерный щит страны или готовили полёты на… Марс! Да-да, на ту самую красную планету, куда летал русский инженер Лось из «Аэлиты». И, пожалуй, только успехи американцев на фоне холодной войны заставили их втянуться в лунную гонку.
Доказательством тому служит тот факт, что как только Армстронг и Олдрин, а за ними ещё десять астронавтов, ступили на пепельно-коричневую почву земного спутника, наша лунная программа была неожиданно свёрнута. А зачем, в самом деле, тратиться на то, что уже сделали удачливые конкуренты? Вот если бы они замешкались с высадкой или тем более попытались сымитировать её, тогда бы Алексей Леонов обязательно полетел на Луну и не сожалел бы всю оставшуюся жизнь об утраченной возможности.
Космический прагматизм
Впрочем, у всей истории есть ещё один маленький секрет, который касается не столько причин нашего «поражения», сколько отношения к людям. Дело в том, что американский и советский подходы к тому, как лететь на Луну, отличались принципиально. Первые, подгоняемые страхом проигрыша, сделали ставку на самый рискованный план: мощной ракетой запустить небольшой аппарат на Луну и надеяться на его возвращение, минимизировав опасности только за счёт отлаженной техники и многолетних тренировок на Земле. Это было равноценно тому, чтобы отправить людей через океан на большом судне, а для возвращения  предложить им воспользоваться маленькой лодочкой. Но американцы рискнули, и удача оказалась на их стороне.
План же советских инженеров предполагал создание всех возможных условий для прибытия и возвращения на самой Луне. Ведь сначала при помощи автоматической станции надеялись выяснить условия посадки, токсичность лунной пыли и отработать всю автоматику. Затем специальные луноходы должны были выбрать и подготовить место для прилунения людей. Наконец, предполагалось доставить на выбранное место запасной модуль на тот случай, если что-то пойдёт не так и аппарат, на котором прибудут космонавты, сломается. Одним словом, наши решили выстрелить наверняка.
Спускаемый модуль «Луны-9»
Надо заметить, что «Луна-9» как раз и стала первым этапом воплощения этого плана. За ней последовали знаменитые Луноходы, которые сумели пройти большие расстояния и передать немало ценной информации на Землю. Только всё это делалось весьма неторопливо, было совершено немало технических ошибок, да и подходящей ракеты для запуска космонавтов до начала 1970-х годов так и не сконструировали. А когда американцы высадились на Луну, то наши политики вообще сделали вид, что никакой лунной программы, точнее, программ, и не было. И тем самым значительно обесценили уже достигнутые результаты.
Впрочем, как показало время, руководители, причём не только наши, но и американские, поступили вполне логично. С конца 1960-х годов общественный интерес к космосу неумолимо снижается, и ставка была сделана на научное освоение открытого космоса с помощью разного рода зондов и телескопов.
Конечно, и сейчас появляются такие проекты, как полёт человека на далёкий Марс или создание лунной станции. Только нет гарантии, что этим грандиозным замыслам суждено осуществиться: уж больно дорого это стоит, несмотря на прогресс технологий. А тратить деньги без счету на космические предприятия теперь никто уже не станет. Вот такой космический прагматизм.
 
 
borey3
http://russkiymir.ru/publications/201838/?_utl_t=lj «Каждый из нас должен быть хоть немного историком»

Алексей Фёдоров28.01.2016

175-летие классика русской исторической науки Василия Осиповича Ключевского ныне отмечают, пожалуй, только в Пензе, где прошло его детство и установлен единственный памятник. В своё же время он был одним из властителей дум целого поколения, да и сейчас, если разобраться, можно многому научиться, внимательно перечитав его книги.
Сегодня историки (и шире – учёные-гуманитарии), в отличие от политиков, шоуменов, спортсменов и писателей, почти не известны широкой аудитории. Их фамилии знают только такие же профессионалы как они сами, да и то если темы их исследований совпадают. И причины этого очевидны: кабинетная работа, в которой трудно разглядеть что-то героическое, сухой научный язык, вызывающий смертельную скуку, а ещё ‒ мизерные тиражи, которые расходятся лишь по библиотекам, но чаще хранятся дома у самого автора. Конечно, и ныне бывают счастливые исключения, когда историки оказываются в центре внимания, а их книги обсуждают популярные ведущие. Только слишком редки подобные случаи, а слава весьма переменчива, и надолго захватить умы современников им не под силу…
Лекции, ставшие бестселлером
Впрочем, не стоит думать, что так было всегда. Столетие назад историки серьёзно влияли на вкусы и настроения образованной публики и были у всех на слуху. А некоторые из них и вовсе погрузились в пучину политики, взявшись за создание «правильных» законов и партий. И самым известным из них, о ком говорили не только в столицах, но и в самой глубинке огромной империи, был Василий Осипович Ключевский.
Всем усердным студентам-историкам, да и всем тем, кто когда-либо интересовался отечественной историей, Ключевский хорошо известен по «Курсу русской истории», который отличается умеренным объёмом и, главное, лёгким и образным языком. Благодаря складному, живому слогу пятитомник читается как интереснейший роман, а самое важное из него запоминается без труда. А теперь представьте, что век тому назад этой же книгой зачитывались и студенты-юристы, и студенты-медики, и учителя, и известные актёры, и молодые барышни с женских курсов, и разные высокие чины. Но ещё удивительнее то, что книга эта появилась по настоянию её будущих читателей! Ведь лекции, которые Ключевский мастерски читал своим студентам в Москве, были настолько интересны, что их конспекты передавались из рук в руки как  большая ценность, переписывались и копировались. И поток просьб прислать их был так велик, что мэтру, вопреки его желанию, пришлось засесть за конспекты, отредактировать и отдать в печать.
Зачем изучать историю?
Важно подчеркнуть, что речь идёт именно о лекциях, а не научных трудах. Их у Ключевского было немного, и все они, как и полагается среди профессионалов, были посвящены довольно узким темам. Например, он изучал такие специфические источники, как жития русских святых, свидетельства иностранцев о России и хозяйственную документацию русских монастырей. А ещё немало лет Василий Осипович отдал дотошному изучению истории различных налогов, русского рубля и Боярской думы. И если бы он ограничился этим, вряд ли его имя стало бы известным всей стране. Только вот с головой зарываться в архивы и смаковать тонкости давно минувших дней Ключевский и не собирался. Он искренне полагал, что главная его задача – постичь суть родной истории, основные её механизмы и передать это важное знание остальным людям. А почему это знание так важно, он разъяснил в своём же известном афоризме: «История учит даже тех, кто не учится. Она их проучивает за невежество и пренебрежение».
Столь нетипичное для «нормального» учёного устремление вызывало скепсис у многих коллег Ключевского, особенно у тех, кого причисляют к петербургской исторической школе. Всю жизнь посвятивший архивным изысканиям Константин Николаевич Бестужев-Рюмин и широко известный своим капитальным трудом о Смутном времени Сергей Фёдорович Платонов и в частных беседах, и публично сетовали на то, как мало науки в трудах и словах московского профессора. Мол, слишком мало у него фактов и слишком много раздумий и вольных построений. Не хватает ему конкретики и ссылок на источники, зато явный перебор с образностью и художественными приёмами. А его афоризмы, напитанные иронией и мудростью, так и вовсе противопоказаны серьёзному исследователю. И следует признать, что мастера-историки из Северной столицы всё-таки были правы. Хотя… труды Бестужева-Рюмина никому, кроме двух-трёх знатоков, известны не были, а Платонову, который впоследствии тоже составил оригинальный курс по русской истории, можно предъявить те же самые обвинения, что и Ключевскому.
Василий Осипович, конечно же, знал, как о нём отзываются коллеги, но на критику не отвечал. Он был занят лекциями. А читал он их в течение более 30 лет, и притом не только в Московском университете, но и в Александровском военном училище, Московской духовной академии, Политехническом музее, на Высших женских курсах и много где ещё. Очень часто с публичными лекциями историк выступал и в различных обществах, объединявших литераторов, психологов и юристов, ибо считал, что независимо от профессии «каждый из нас должен быть хоть немного историком, чтобы стать сознательно и добросовестно действующим гражданином».
По той же причине Ключевский всегда стремился помочь деятелям искусства, которые искали вдохновение в русской истории. И, надо заметить, художники и певцы напитывались от него не только знаниями, но и душевными впечатлениями. По крайней мере, Фёдор Шаляпин на всю жизнь запомнил, как он беседовал с Ключевским по поводу Бориса Годунова: «Говорил он… так удивительно ярко, что я видел людей, изображаемых им. Особенное впечатление произвели на меня диалоги между Шуйским и Борисом в исполнении Ключевского. Он так артистически передавал их, что, когда я слышал из его уст слова Шуйского, мне думалось: “Как жаль, что Василий Осипович не поёт и не может сыграть со мною князя Василия!”».
Впрочем, отношения Ключевского с представителями искусства не сводились только к живым лекциям и консультациям. Ему, ценителю русской литературы, привелось несколько раз «оживлять» её выдающихся творцов. Ведь в конце XIX века некоторые из них отнюдь не ценились так высоко и однозначно, как сейчас. Тот же Пушкин тогда был скорее «памятником», о котором вспоминали по большим поводам, нежели живым классиком, а персонажи его произведений не представлялись такими уж оригинальными и насыщенными. Но в 1887 году появился очерк «Евгений Онегин и его предки», после которого роман в стихах заиграл новыми и неожиданными красками, а его главный герой стал почти реальным человеком. Ведь Ключевский, пригласив читателя перечесть вроде бы давно знакомые строки, прекрасно разъяснил, с какой любовью Пушкин раскрыл в них быт и ощущения дворян начала века. И благодаря этому «Онегин» превратился в энциклопедию русской жизни. А вслед за ним неожиданными красками заиграли «Недоросль» Фонвизина и поэзия Лермонтова, которым Ключевский посвятил пронзительные статьи.
Школа Ключевского
Помимо русской литературы у Василия Осиповича была ещё одна неизбывная страсть, правда, обращённая лишь на избранных, – преподавание. Речь идёт о том, что Ключевский сумел воспитать целое поколение историков, плодовитых и, самое главное, неравнодушных к истории России. Именно его стараниями путёвку в жизнь научную, да и политическую тоже, получили Любавский, Кизеветтер, Богословский, Готье и, конечно же, Милюков – имена, совсем нерядовые в отечественной исторической науке.
Однако им пришлось пройти трудный путь, поскольку учитель, несмотря на то, что блестяще читал лекции, из рук вон плохо вёл семинары. Для них ему не хватало ни терпения, ни понимания того, что ученики только учатся. А ещё Ключевский требовал, чтобы подопечные безоговорочно признавали его мнение, и принимал в штыки любое отклонение от него. Поэтому отношения между ним и возмужавшими учениками обычно завершались скандалами и демонстративным разрывом. Но даже из этой трагедии молодёжь умудрилась вынести глубокую благодарность, а старик Ключевский ‒ вывести один из самых грустных своих афоризмов: «Дружба обыкновенно служит переходом от простого знакомства к вражде».
Чтобы составить полный портрет Ключевского, надо вспомнить, что он никогда не был однозначен. Да, он везде и всюду читал лекции по истории, но не превратился в банального просветителя или пропагандиста либеральных идей, которые ему приписывают и сейчас. В его изложении история представала как развитие общества, но он не стал социологом, для которого духовные явления были только словами. Он действительно выступал за постепенные реформы, но всегда напоминал, что их целью должна быть не экономика и количественные показатели, а национальное самосознание. Он, кстати, был тайным советником или, говоря по-военному, генерал-лейтенантом, но в 1906 году отказался стать членом Государственного совета – верхней палаты только созданного в России парламента, – потому что не верил, что здесь получится свободно высказывать своё мнение. И, наверное, именно эта неоднозначность помогла ему до конца жизни сохранить трезвый взгляд на жизнь, не потонуть в политических играх, столь модных на рубеже XIX–XX веков. Потому что во всех тогдашних «борцах», будь то монархисты, либералы или социалисты, он рассмотрел главное: «Чтобы согреть Россию, они готовы сжечь её».
Мудрость Ключевского проявилась ещё и в том, что он оставил последующим поколениям самое ценное – понимание русской жизни. Если вчитаться в его «Курс русской истории», можно убедиться, что и через столетие он остаётся актуальным. Ведь глубокие перемены в политике действительно начинаются с невидимых, едва ощутимых перемен в духовной сфере. И это верно не только для Смуты XVII века, но и революции 1917 года, и развала СССР. И так же верно, что, напитавшись европейскими идеями, мы не выработали собственных, чтобы пойти по своему пути. И разве к нам не относится предупреждение историка о том, что социальный антагонизм и всеобщее недоверие разрушат общество?
 
 
borey3
Оригинал взят у kot_begemott в Соломинка в собственном глазу


На волне нового противостояния с Западом появилось масса якобы аналитических материалов, касающихся опровержения факта полётов американцев сначала на Луну, а потом и в космос вообще.

Один из блогов, ведущихся по принципу "о чём угодно, только бы быть у всех на слуху" разразился "анализом" фотографий как американской техники с сайта NASA, так и астронавтов, которые вроде как выглядели слишком бодренькими после двух недель лежания в тесной и неудобной капсуле. Из этого делается неопровержимый вывод, что никуда они не летали. Вон, наши космонавты после такого же срока в лёжку, их несут чуть не на руках. Стало быть, всё это враньё.

На это могу заметить следующее.
...Collapse )
 
 
borey3
http://russkiymir.ru/publications/199176/?_utl_t=lj Человек, накормивший Советский Союз

Человек, накормивший Советский Союз

Алексей Фёдоров25.11.2015

120 лет назад родился человек, который не занимал самых высоких постов, не был правой рукой первых лиц страны и не прославился большими делам. Но имя его приходит на ум чаще иных героев советской поры – Анастас Микоян.

Для многих Микоян – редчайший пример политического долголетия. 45 лет входить в состав высшего органа, развернуться при таких разных правителях, как Ленин, Сталин и Хрущёв, дожить до вполне почётной отставки и успеть написать несколько книг воспоминаний удавалось немногим. Пожалуй, только одному ему. Правда, его заслуг не отметили традиционной книжкой из серии ЖЗЛ, и места в Кремлёвской стене ему как-то не нашлось. Видимо, не простили слишком настойчивых попыток защитить в 1965 году Никиту Сергеевича…

Для тех же, кто разбирается в политических интригах давних времён, Микоян предстаёт одним из немногих, кто, вопреки своему высокому положению, почти не участвовал в массовых репрессиях. И в самом деле: за все сталинские годы он подписал лишь 8 расстрельных списков, в отличие от своих товарищей по Политбюро, на счету которых были десятки и сотни таких списков. Более того, он спас от ареста, тюрьмы и возможной гибели немало известных людей, например будущего маршала Ивана Баграмяна или министра чёрной металлургии Ивана Тевосяна. При этом, чтобы вызволить человека из беды, приходилось порой юморить… Именно так Микоян спас одноклассника по духовной семинарии ‒ Наполеона Андреасяна, в котором работники госбезопасности распознали французского шпиона.

Микоян, Сталин, Орджоникидзе (20-е годы)

Впрочем, в последнее время Микояна всё больше вспоминают по другой линии – кулинарно-диетической. Ведь до сих пор работает и неплохо держит марку Микояновский мясокомбинат. Тот самый, который с 1933 года стал выпускать «Докторскую», «Любительскую» и прочие вкусные вещи, многие из которых были разработаны под личным контролем строгого наркома.

С его именем связывают и другие достижения ныне столь ценимого многими советского пищепрома – микояновские котлеты, «Советское шампанское», классическое мороженое, томатный сок. Имел он отношение и к составлению «сталинской» «Книги о вкусной и здоровой пище», впервые изданной перед самым началом войны. Она выдержала много изданий и отыщется даже у современных хозяек, правда, без тех эпиграфов Сталина и Микояна, которые украшали её до 50-х годов. Кстати, гастроном и горбулка также появились благодаря продовольственному наркому, который ради создания первоклассного питания не стеснялся заимствовать рецепты и технологии на Западе.

Много ещё чем прославился Микоян. И тем, что в 20-е годы помог Сталину сколотить группу в высшем руководстве страны, а затем по очереди устранить таких серьёзных соперников, как Троцкий, Зиновьев-Каменев, Бухарин. И тем, как быстро перестроился после смерти Сталина на разоблачительный лад и на XX съезде, за 10 дней до знаменитого доклада Хрущёва, выступил с критикой умершего вождя. А ещё он сделал очень многое, чтобы Карибский кризис не обернулся для всех последней войной, и представлял советское руководство на похоронах Джона Кеннеди.

Но есть в его «копилке», пожалуй, и более важные достижения. Как-то подзабылось, что в годы войны Микоян, весьма гражданский человек, сделал для Победы не меньше самых прославленных полководцев.

Реклама мороженого (30-е годы)

Так сразу и не разобрать, что первая значимая должность Микояна – нарком внешней и внутренней торговли – прямо связана с обороной страны. Потому что во второй половине 20-х годов на повестке дня остро стоял вопрос о том, где раздобыть средства для финансирования госзаказов, позволяющих оживить отечественную промышленность и хоть как-то смягчить дикую безработицу. А ещё требовалась валюта, чтобы спроектировать новые заводы и закупить для них современное оборудование. И, казалось бы, нет ничего проще: купи у себя подешевле, продай за границей дороже… Но только при Микояне, который поначалу и представления не имел о торговом балансе, быстро удалось добиться положительного сальдо. Видимо, отсутствие опыта он восполнил умением подбирать людей и работоспособностью, которая беспокоила даже видавших всякое коллег. Недаром Бухарин незадолго до ухода с политического олимпа писал Сталину: «Коба! Микоян ужасно выглядит. Мне даже шофёры говорят, что он так работает, что помрёт. Его нужно заставлять периодически отдыхать».

С обороной страны косвенно было связано и следующее назначение – наркомат снабжения. Ведь в начале 30-х годов, когда положение с продовольствием было катастрофическим, нужно было любой ценой накормить рабочих, иначе бы с таким трудом начатая индустриализация застопорилась бы на неопределённое время. Когда же кризис миновал, то от изыскания продуктов решено было перейти к их изготовлению, причём в огромных масштабах. Поэтому в 1934 году из прежнего наркомата образовали новый – пищевой промышленности. И здесь, по мнению многих историков, Микояну удалось совершить настоящую революцию.

Именно его стараниями за считанные годы появилось то, чего в стране почти не было прежде: массовое производство консервов, сахара, конфет, шоколада, печенья, колбас и сосисок, маргарина, майонеза, витаминов, мороженого. Всё по самым передовым, то есть американским, технологиям, исключительно из натуральных продуктов, в соответствии со строгими ГОСТами. Обязательно в красивой упаковке, такой, например, как у сгущённого молока с его неизменной бело-синей гаммой. Только после того, как нарком лично попробует и одобрит. И, конечно, по самой доступной цене. Потому что стране требовались здоровые граждане, готовые к труду и к обороне. А заодно и дополнительные доходы, быстрые деньги, столь нужные для продолжения индустриализации. К тому же новый советский пищепром наладил изготовление консервов и концентратов, которые так удобны в полевых условиях…

Интересно, что Микоян по совместительству занимался также табаком, мылом и холодильниками. И ему же Сталин под большим секретом поручил создать государственные резервы. Те самые, без которых наша промышленность и вся страна вряд ли пережили бы такой тяжёлый 1942 год. И потому неудивительно, что именно Микоян возглавил созданный на десятый день после начала войны Комитет продовольственного и вещевого снабжения Красной Армии. На этом посту он занимался и такими «мелочами», как портянки и пуговицы, и такими стратегическими вопросами, как норма выдачи водки для солдат на передовой. Кстати, в последнем вопросе Микоян проявил щедрость, с которой никак не соглашался Сталин: предложил наливать бойцам по 200 грамм!

Семья Микоянов (30-е годы)

Вполне закономерно, что торгово-пищевой нарком стал курировать и ленд-лиз – материальную помощь, которую оказывали нам англичане и американцы. Этот ручеёк, который к 1944 году превратился в настоящий поток военной техники, сырья, продовольствия и одежды, оказался столь важным и спасительным, что в самый разгар холодной войны Микоян «непатриотично» заметил: «Теперь легко говорить, что ленд-лиз ничего не значил. Он перестал иметь большое значение много позднее. Но осенью 1941 года мы всё потеряли, и, если бы не ленд-лиз, не оружие, продовольствие, тёплые вещи для армии и другое снабжение, ещё вопрос, как обернулось бы дело».

Свою самую высокую награду – звание Героя Социалистического труда и медаль «Серп и молот» – Микоян получил в сентябре 1943 г., в самый разгар войны. Получил за бесперебойное снабжение Красной Армии жизненно необходимыми вещами, продовольствием, одеждой и горючим. Потому что давно известно, что в настоящей войне победа готовится далеко от поля битвы и зависит от многих, отнюдь не боевых факторов. Например, от правильной логистики и питания солдат, для организации которого тоже нужен талант.

Скорее всего, отец гордился и боевыми орденами своих старших сыновей – Степана и Владимира. Они, как и средний брат, Алексей, добились того, чтобы их направили на фронт, причём на самый трудный участок – в Сталинград. И, сражаясь за Родину в небе, они тоже приближали Победу. А вместе с ними, правда, за кульманом, воевал ещё один из рода Микоянов – Артём Иванович. Тот самый, чьи самолёты с красивым именем МиГ впервые появились как раз накануне войны.

 
 
borey3
10 January 2016 @ 01:30 pm
http://russkiymir.ru/publications/198906/?_utl_t=lj Староста с секретом

Староста с секретом

Алексей Фёдоров 19.11.2015

Сегодня исполняется 140 лет со дня рождения Михаила Ивановича Калинина. В лихой XX век он не прославился великими делами или злодействами и не стал ярким символом эпохи. И мы вспоминаем его лишь потому, что, вопреки всем переменам, никто так и не удосужился вернуть Калининграду его историческое наименование. Но ещё полвека назад Михаила Ивановича как родного знала вся страна, и по своей популярности он не уступал самому Сталину.
Человек, которого знала вся страна
Как же случилось, что невзрачный старичок в сапогах и мужицкой косоворотке, но в непролетарских очках и с изящной тросточкой, не подходящей для выходца из крестьян, оказался настолько известен? Кажется, что ответ лежит на самой поверхности: ведь Калинин 27 (!) лет являлся председателем Всероссийского и затем общесоюзного парламента, то есть был официальным главой Советского государства. Говоря современным языком, был… президентом! В отличие от того же Сталина, который «всего лишь» возглавлял партию, а с 1941-го года – правительство, которое формировал всё тот же парламент. Однако реальный вес политической фигуры не обязательно зависит от должностей, которые она занимает.
Калинин с детьми
В отличие от большинства деятелей той эпохи, Михаила Ивановича знали не по подвигам в Гражданскую войну, не по политическим баталиям 20-х, в которых он всё же принимал активное участие, и даже не по газетам, где он появлялся чаще других. Его просто знали! Ведь задолго до революции у него проявилась редкая способность: везде успеть побывать, во всём разобраться, всё доступно и честно объяснить людям. Именно благодаря этому он стал настолько известен в Петрограде, что в 1917 году его сначала выбрали главой одного из районов, а затем всей столицы и, наконец, обширной Северной области. И он в течение полутора лет в труднейших условиях обеспечивал то, без чего невозможно представить жизнь в больших городах: свет, воду, вывоз мусора, общественный транспорт и подвоз продовольствия.
В начале 1919 года он внезапно поднялся на несколько ступеней вверх по должностной лестнице – стал председателем Центрального исполнительного комитета. На этом посту он заменил умершего то ли от побоев, то ли от гриппа Якова Свердлова, который вёл «свою игру» и, поговаривают, копал под самого Ленина. Ильич прекрасно понимал, чем грозят ему своенравные коллеги даже на формальных постах, поэтому приложил немалые усилия, чтобы новым председателем оказался человек неамбициозный и деловой. А заодно близкий простым людям и… русский. Ведь тогда руководство российского государства состояло из представителей нетитульных наций, что вызывало серьёзные нарекания у широких масс и чем пользовались противники большевиков. К Калинину же с этой точки зрения придраться было невозможно.
Непоколебимый рейтинг
На новом посту Калинин не стал засиживаться. Первые несколько лет его главной задачей было не принятие новых законов или проведение официальных мероприятий, а убеждение людей. Ведь исход любой гражданской войны зависит не столько от количества солдат и вооружения, сколько от поддержки общества. Поэтому-то Калинин без устали разъезжал по стране на особом поезде, останавливаясь в каждом городе или селении, выслушивая все жалобы и разговоры, убеждая людей в том, что новая власть ‒ для них.
Благодаря такому ежедневному и ежечасному общению Михаил Иванович приобрёл авторитет, который, в отличие от рейтингов современных политиков, не знал колебаний. Его просто знали, причём знали в лицо, в отличие от многих других вождей, и потому уважали. Причём настолько, что когда Калинин в начале 1921 года явился в мятежный Кронштадт, моряки приняли его крепкими рукопожатиями и бодрыми аплодисментами. Агитировать не позволили, но домой отпустили беспрепятственно. А приди кто-нибудь другой, например Троцкий?
В приемной у Калинина, 1924 год
С годами известность Калинина и его незаменимость только возрастали. Ведь именно он на правах главы государства подписывал новые законы, выступал на официальных мероприятиях и вручал награды сотням и тысячам героев. И он же поздравлял советских людей с Новым годом, сначала в газетах, а потом и по радио! Правда, первый раз новогоднее обращение в канун 1936 года услышали только полярники, но в годы Великой Отечественной войны добрые пожелания «всесоюзного старосты» принимала уже вся страна. Впрочем, по настоящему своим он стал для сограждан благодаря тому, что продолжал тесное общение с ними. Кто-то подсчитал, что за время своей деятельности Михаил Иванович побеседовал с десятком миллионов человек! Может, в этой цифре и есть какая-то погрешность, но наверняка известно, что Калинин беседовал с посетителями обстоятельно, вникая в их проблемы и часто помогая в их разрешении.
Может сложиться впечатление, что, хотя Калинин и был главой государства, всё же настоящая, большая политика его не касалась. Что он был только вывеской, поддерживал имидж «народности» существующей власти, своего мнения не имел и без единого возражения подписывал документы, которые составляли реальные политики – Ленин, Троцкий, Сталин. И поэтому говорить всерьёз об этой «марионетке» не стоит. А можно ещё вспомнить, как на старости лет он безо всякого стеснения забавлялся с хорошенькими балеринами Большого театра и якобы сам Сталин называл его за это «всесоюзным козлом». Однако если оставить в стороне перестроечные штампы и прочую «клубничку», можно заметить, что Калинин был фигурой весомой.
В тени вождей
В 1923 году Ворошилов сопровождал «всесоюзного старосту» в его поездке на Кавказ, где требовалось разрешить конфликт терских казаков и чеченцев. Тогда между ними едва не вспыхнула война, которая могла обернуться и кровавыми реками, и свержением советской власти. Но Калинин так умело разрешил взрывоопасную ситуацию, что удивлённый Ворошилов тут же написал письмо Орджоникидзе: «Калинин хороший парень и для нас незаменимый человек. Для того чтобы по достоинству оценить его, нужно поездить с ним по деревням и послушать его беседы с крестьянами — тут он весь в своеобразной красоте и, я прямо скажу, во всей силе… Крестьян знает лучше, чем самые лучшие знатоки из крестьян. Короче говоря, старик – молодец, я его считал немножко балдой, но сейчас горячо каюсь и молю аллаха простить мои невольные прегрешения».
Ворошилов поехал на Кавказ не ради праздного любопытства. Ему предстояло прощупать Калинина и определить, можно ли привлечь его на сторону группы, которая тогда формировалась вокруг Сталина. В 1923–1925 годах сталинцы ещё не могли открыто тягаться ни с Троцким, ни с Зиновьевым и Каменевым, которые имели значительный политический вес. И поддержка Калинина могла обеспечить если не победу, то дополнительные «очки» в политических битвах. И обеспечила! Он неизменно голосовал за предложения, вносимые Сталиным и его соратниками на рассмотрение Политбюро – высшего органа партии и, по сути, всей системы власти. Причём поддерживал Калинин и те инициативы, которые были нацелены против крестьянства и потому были ему явно не по душе. За такую беспринципность он и получил от Бухарина, который рассчитывал на него в конце 20-х годов, титул «предателя», а от последующих разоблачителей – звания ещё более пошлые.
Калинин и Сталин
Мнение, что Калинин был послушным и безвольным, очень удобно, но не соответствует действительности. Этот «простак» резко высказывал Ленину ещё в годы Гражданской войны, когда тот слишком забывал об интересах крестьян. Потом, в 1921–1922 годах, когда верхушка большевиков задумала репрессии против священников, он ходил по самому лезвию, но сделал всё возможное, чтобы их не тронули. Открыто он выступал и по вопросу о том, кого считать кулаком. От решения этого совсем не теоретического вопроса зависело, кто же из крестьян окажется под ударом государства. И если Молотов, весьма далёкий от деревни, настаивал, что кулак – это всякий богатый крестьянин, то Калинин предложил считать таковыми только тех, кто нажил своё состояние незаконным способом. Дельное замечание Михаила Ивановича пропустили мимо ушей, и позднее ему, как и другим честным руководителям, пришлось исправлять эту «ошибку», пересматривая дела тех, кого огульно зачислили в кулаки…
Сегодня кажется, что все попытки Калинина настроить коллег на более умеренный лад ничего не стоят. Ведь они ни к чему не привели: священников, как и крестьян, всё равно репрессировали. Кроме того, с начала 30-х годов он будто бы вовсе замолк. А в 1938 году даже не смог уберечь от тюрьмы собственную жену. Стоит, правда, вспомнить, что к середине 30-х Михаил Иванович уже был настоящим стариком. Он и раньше не умел интриговать и изворачиваться, а теперь и подавно не собирался превращаться в «настоящего» политика. На одном из съездов он прямо признался: «Я человек очень мягкий, не могу ломать, лучше действовать методами убеждения, общественным мнением». И это было правдой. Поэтому он не «творил историю», не ломал и не строил. Но в стороне тоже не сидел, а в меру своих немолодых сил исправлял всяческие перегибы и глупости, которыми славится любая власть. И, может, поэтому в народе считалось, что писать лучше Калинину. Ведь он обязательно поможет.